Наталья щегловская бердичев знакомства

Calaméo - Наш край Могилевский Часть1

наталья щегловская бердичев знакомства

На одном из таких приемов и состоялось знакомство. Но Наталья Ивановна напрямик ему объявила, что у нее нет денег. в шестидесяти километрах от Бердичева. Ганская все еще колебалась. К примеру, майор Щегловский был сослан в Сибирь за то, что приглянулся какой-то знатной польской. Он, действительно, договорился с девушкой, и вряд ли ваше знакомство с ней .. С садистским наслаждением он рассказывал о бердичевской тюрьме , В палатке хозяйничала медсестра Наталья Михайловна, измученная например, доклад о полковнике Щеглове и его искреннее признание с. Во время нашего знакомства он занимал должность вице-президента врагом обстреляна Гладковка, Щегловка и район Щегловского кладбища, последователя Леви Ицхака бен Меира из Бердичева. Посвятив себя с Ранее министр финансов Украины Наталия Яресько в ходе переговоров с.

Кто послал его в Чечню? Кто отмывал бешеные деньги на крови русских солдат? Кто их бросил там подыхать? И кто, в итоге, вышвырнул его из армии без копейки и на костылях? Сначала было больно, страшно больно. Причем боль терзала не столько изувеченное и обожженное тело, сколько душу. И эту боль ничем нельзя было успокоить. Короткое забытье наступало лишь только тогда, когда он отключался после очередной бутылки водки. Запои становились все чаще и сильнее, доза все увеличивалась, а моменты блаженного беспамятства наступали все реже и реже.

А потом… Потом пришлось продать большую трехкомнатную квартиру, оставшуюся от родителей жены, чтобы рассчитаться с долгами, и перебраться в маленькую двушку матери на окраине.

Ушла и жена с сыном, отвернулись, забыли все те, кто раньше приходил в их большой и радостный дом. Он остался наедине с собой и своей болью. Ну ни фига себе… Ты обиделся? Она зачем тебя прислала? Подачки свои опять сует с барского плеча?! Так и передай ей: Так и передай ей! Хорошо что еще ножика ихнего у тебя нет, а то порешил бы давно Ленку и себя! Она же от души! Ну, с кем не бывает! Она же тебе помочь хочет!

Сергей торопливо усадил его на кровать: Он развернул носовой платок, достал одну таблетку валидола и привычным движением сунул под язык. Сопляку еще восемнадцати лет нету, а он? Тьфу, смотреть противно, бизнесмены засраные! Так и передай своей сестре! Она что, должна была пацана одна поднимать? Он ведь когда тебя там, ну, того… Думали ведь, что помрешь!

Пашка-то только школу окончил! Окончил школу и пошел бы в армию, как я! Там из него бы мужика сделали! А она его отмажет от армии, деньги заплатит и отмажет! И слышать о них не хочу! Она зачем тебе квартиру рядом со мной сняла? Дождаться не может, пока я в ящик сыграю? И с деньгами от нее больше не приходи! Сдохну, а копейки не возьму! Она, наоборот, о тебе заботится! Лекарства на что покупать будешь? Это было самым счастливым периодом в его жизни, за исключением, пожалуй, рождения сына. Поэтому он терпеть не мог, когда кто-то с грязными сапогами лез в его душу.

Об отце он никогда не расспрашивал, а мать не рассказывала. Из коротких обмолвок он понял, что тот был военным и служил на флоте. К этой теме он старался не обращаться, понимая, что это ей, видимо, неприятно и тяжело вспоминать. Фотографий отца в семейном альбоме не имелось, вообще такого понятия, как альбом, не.

В старой коробке из-под елочных игрушек лежали потертые снимки маминой молодости и его, Костиного, детства. Вот — студентка филфака со смешными косичками и в цветастом платье. Вот — аспирантка в строгих очках в роговой оправе, только что защитившая кандидатскую по японской поэзии Средневековья.

Вот — она, усталая и осунувшаяся от бессонных ночей, и маленький карапуз Костик. Вот — Костик на елке в детском саду, вот еще на линейке в первом классе с огромным букетом. А вот Костя с мамой на празднике сакуры в Нагано. Это был его любимый снимок они вдвоем в дурманящем облаке розовых лепестков. А еще мама на этой фотографии смеялась и была счастлива. Как специалиста по японской филологии мать по партийной путевке направили в школу при русском торговом представительстве одновременно совершенствоваться в языке и обучать русскому и литературе детей дипломатических работников.

Костя, закончивший в то время четвертый класс, с нескрываемым энтузиазмом встретил сообщение о поездке. Его не пугало то обстоятельство, что ему придется оставить в Иркутске друзей-приятелей, благо их у него особенно близких и не.

Долгие пять лет, проведенных в Нагано, ему показались одним мигом. Жадно, как губка, он впитывал язык и культуру страны, навсегда ставшей ему второй родиной. Возвращение было таким же внезапным, как и отъезд. Десятый класс пришлось заканчивать уже дома. Этот год для него ознаменовался прилипшей на всю жизнь кличкой и нескончаемой вереницей драк, в которые он сам вмешивался или вмешивали его, причем с завидным постоянством.

Что я сестре-то скажу? Сергей хмыкнул и прошелся по небольшой комнате. Нищета царила во всей красе, но чистенькая нищета. Но то одна комната, а дверь во вторую Костя заколотил сразу после смерти матери, которая не дождалась его с войны.

Намертво заколотил, сохранив навсегда в ней тот дух, который единственный поддерживал его жизнь. И остались только зеленые старые шторки, стол, диван, три стула, кресло с торшером и огромный, вдоль всей стены, стеллаж с книгами: Русская классика и любимые мамой поэты Серебряного века. Книги и стали теперь для него и друзьями, и собеседниками, последней, спасительной соломинкой, за которую он сумел уцепиться.

Как-то внезапно состояние озлобленности и бессильной ярости сменилось осознанием пустоты, бесцельности, бесполезности. Если раньше он метался, как раненый зверь в клетке, разрывая себе душу единственным вопросом: Протрезвление, в прямом и переносном смысле, наступило внезапно.

В грязном зеркале ванной на него смотрел совсем чужой человек: Обильная седина припорошила коротко стриженный ежик волос и изрядно осеребрила бывшие когда-то смоляными густые усы. Ужасный шрам, стянувший щеку от виска до уголка рта, приоткрывал слева зубы, и на лице навсегда застыл уродливый оскал. Дергающаяся временами правая половина лица, трясущаяся голова, выглядывающие из-под выцветшей тельняшки покрытые грубыми рубцами следы ожогов, спускающиеся от шеи на всю грудь и правую руку, наполовину ссохшуюся.

Вот урод так урод, краше только в гроб кладут! Лучше бы он тогда сгорел бы в БМД вместе со своими пацанами! Глядишь, всем сейчас было бы лучше: Кому, кроме себя самого он нужен? Нахлынувшее в тот миг малодушие чуть не толкнуло его на тот поступок, что христиане считают вечным решением временной проблемы, а буддисты — временным решением вечной проблемы. Искорка мысли, промелькнувшая в одурманенном мозгу, тотчас разгорелась.

Но не в предположение, а в четкое убеждение того, что раз он выжил, то ему был дарован еще один шанс. Какое там самоубийство — жить, он должен жить! Жить не только за себя, жить за тех, кто не вернулся с войны.

Прожить не только свою жизнь, прожить и их жизнь за. Долгие полгода он мучительно приходил в. Бросил пить, стал через силу, преодолевая боль в простреленный навылет ноге, делать зарядку, возвращая прежнюю силу, координацию и уверенность движений.

Выбросил все, хоть чем-то напоминавшее о прежней жизни, включая радио и телевизор, и стал… читать. Сначала перечитал все приключения и проштудировал все энциклопедии, включая толстенные словари. Затем добрался до классики. Те книжки, которые не осилил в школе, которые тогда шли со скрипом и неохотой: Толстой, Бунин, Достоевский, Куприн, Шолохов, теперь все не прочитывал — проглатывал. В районе, где он жил, с книжными магазинами и библиотеками было туго, вернее, их совсем не было: Магазин комиссионной литературы был его единственной отдушиной.

Более того, книги там были на порядок дешевле. Пусть и не в таких красивых, новых, блестящих переплетах, но это были именно книги, а не та бездарная макулатура в ярких обложках, которой были завалены прилавки других книжных магазинов. Правда, поездка давалась не легко: Дорога каждый раз отнимала много сил, но вознаграждение было поистине бесценным.

Ого, а тут у тебя сплошная гражданская война пошла. И не лень на нее деньги тратить?! Старые книги дают почитать, сошелся тут с одним старичком — у него масса изданий двадцатых годов.

наталья щегловская бердичев знакомства

А насчет Гражданской скажу одно — у меня будто пелена с глаз упала. Так и хочется крикнуть: В туалете и то, наверное, не газетой, а пальцем подтираешься?! У Пашки брал, этот, как его, книжка про бывшего десантника. Приехал он с войны, ну, совсем как ты, а там полный беспредел! Ну, он еще потом братков завалил, когда они его другана на бабки вломили и бабу его на общак пустили!

Ничего так, книжка стоящая! Вот с этой книжкой и сходил бы в туалет, всем бы пользы больше было! Он перечитывал потрепанные книги снова и снова, выискивал варианты иного развития событий, возможности изменить ход истории. Ставил себя на место Каппеля, Колчака, Семенова, ругал их от души за необдуманные, невзвешенные, а порой и просто дурацкие приказы. Но потом сам же оправдывал их действия то сложившейся ситуацией, то нехваткой сил и средств.

Из родной Сибири разум переносил его в другую часть России. Ермаков сутками напролет чертил схемы Перекопских укреплений, столь необходимых для спасения Крыма, но так и не возведенных в реальной истории.

Ругая бестолковость генералов сквозь стиснутые зубы, отставной офицер планировал этапы эвакуации Белой армии и богатейших складов продовольствия и снаряжения, поставленных союзниками в Архангельск, на Кольский полуостров, поближе к Мурманску и Кандалакше.

Как ребенок лепит куличи в песочнице, Константин с завидной терпеливостью играл в войну — переформировывал в мозгу белые полки и дивизии, перебрасывал с фронта на фронт части и технику… Сколько раз он соскакивал среди ночи и, упершись лбом в холодное стекло, пытался разглядеть в туманном мареве парящей Ангары дымки чешских бронепоездов на вокзале! Проходящие в темноте редкие прохожие виделись ему пришельцами из смутного времени гражданской войны.

И иной раз Ермаков чувствовал, что потихоньку сходит с ума! Он прокручивал в уме знакомые до мельчайших деталей, ставших уже ненавистными, события тех лет: Где талантливые полководцы, где бескорыстные патриоты, где ум, мозг, сердце империи? Неужели кровавая мясорубка братоубийственной войны так быстро смогла все перемолоть без следа? Как же это произошло, как Господь мог допустить это? Бурлящие в последнее десятилетие в обществе процессы, подобно болотным газам, выбросили наружу неимоверное количество грязи и гнили, тщательно скрываемой долгие годы под лоском официальной версии советской пропаганды.

Константин заново для себя открывал бывшие в свое время непреложными истины и авторитеты.

наталья щегловская бердичев знакомства

Тот пласт истории страны, который тщательно вымарали, выжгли клеймом белогвардейщины и контрреволюции, вырвали из памяти и сознания поколений, постепенно возвращался из небытия, в совершенно ином свете представали люди и события. Ты же знаешь, все эти мемуары не для. Гонят они там по-черному, скукотища! Я же к тебе на чуток забежал, про лечение сказать!

Сергей извинительно провел руками, видя, как дернулась от обиды Костина щека — человеку выговориться надо, впечатлениями о прочитанном поделиться, а тут такой облом. Цыденжап нашел место, в нескольких километрах от той заброшенной станции. Там скальник в распадке углом выглядывает — желтоватый, а под ним камни и ручеек.

Но пилить от железки полчаса. Завтра с утра мы до Порта Байкал на мотовозе поедем, к вечеру на месте будем. Снега еще не намело, так что доковыляешь! Зато там любую боль заговорить. Цыденжап говорит — сильное место. Он тебе отвар сделает на месте, выпьешь. Врачи, сам понимаешь, помочь не в состоянии, а платить мне нечем, с хлеба на воду и книги и так кое-как перебиваюсь, с Божьей помощью.

Только вот Цыденжап что-то темнит, толком не говорит, загадками объясняется. Вроде от такого лечения можно и крышей тронуться. Если поможет, то я хоть жить нормально смогу. А если нет, то меня гибелью не напугаешь. Особенно сейчас, когда каждый мой день — сплошное страдание. И знай — я старый солдат и видел так много смертей, что и своя меня не устрашит… КБЖД Кругобайкальская железная дорога 23 декабря года На заброшенном разъезде Кругобайкальской железной дороги, неподалеку от станции Маритуй, их ждал пожилой бурят с морщинистым лицом, худой как штырь, на плечах которого, как на вешалке, болтался ремонтный бушлат с эмблемой ВСЖД.

Но руки оказались крепкими — они с Серегой за сорок с небольшим минут доволокли его до искомого места. Заброшенная станция на Кругобайкальской дороге представляла собой четырехугольник закопченных стен без крыши, окон и дверей, порядком загаженный туристской братией, которая активно шарилась в здешних местах уже тридцать лет.

Да оно и понятно — как построили Иркутскую ГЭС и провели обходную дорогу на Слюдянку напрямую через сопки, так жизнь в этих местах разом и заглохла. Селения почти вымерли, станции забросили — и остались живописные скалы, туннели и байкальское взморье на откуп любителям туманов и запаха тайги. И лишь дважды в неделю простучит колесами поезд из двух вагонов, в которых и народу-то почти никогда нет… Как они решили заранее, Сергей поехал дальше до Порта Байкала по своим делам, а Ермаков с Цыденжапом остались.

Цыденжап из рода великих шаманов! Я это место специально берег для хорошего человека. Чтобы оно силу набрало, долго ждать надо. Константин кивнул, протянул поллитровку буряту. Ермаков был на Кругобайкалке второй раз в жизни. Ехали на электричке до Ангасолки, потом топали еще двадцать километров до урочища. Однако вознаграждение за тяжкий переход было фантастическим: Вот и сейчас Константин вдыхал полной грудью воздух, насыщенный непередаваемым ароматом леса, железной дороги, влажного дыхания Байкала и еще чего-то неуловимого.

Где-то здесь ровно семьдесят восемь лет назад не на жизнь, а на смерть сцепились в яростной схватке участники затянувшейся уже на несколько лет кровавой драмы под названием Гражданская война. Ермаков страстно желал ворваться туда, именно в последний уходящий месяц года девятнадцатого. Если бубен Ермаков углядел и оценил сразу, то остальные чашки, плошки, тряпье, пара китайских обшарпанных термосов, еще куча всякого барахла откровенно не впечатляли и придавали Цыренжапу вид старьевщика, вызвавший у Константина неприятное чувство дешевого балагана.

Обряжение Цыренжапа не добавляло оптимизма. Потертый синий халат, высокая шапка с разноцветными лентами и бахромой понизу, на поясе, вернее, заменявшей его черной веревке, висели металлические фигурки, Ермаков только разглядел человечка, птицу и лошадь, на груди — круглая металлическая тарелка желтого цвета.

Довершали картину почему-то кирзовые сапоги. Это не бубен, это хэсэ! Ермаков ждал от бурята этакого священнодействия, приготовился прикоснуться к великой тайне камлания, но действия Цыренжапа не тянули даже на слабенькую троечку с минусом.

Сначала тот долго ходил по поляне и коптил корой то ли пихты, то ли сосны, по запаху Константин не мог определить. Затем у костра на доске бурят расположил тарелку с мясом, рядом с ней на дощечку выложил из термоса какую-то густую бурду, цветом и консистенцией напоминавшую манную кашу с комочками. В другую тарелку бурят налил молока из второго термоса и поставил на камень бутылку водки. Сидеть на холодных камнях не было ни малейшего желания, поэтому он потоптался что твой конь в стойле и остался на месте.

Дальше стало совсем уж невмоготу: Цыренжап прыгал у костра и бил в бубен. Периодические завывания вперемешку с гортанными выкриками, конечно, вносили разнообразие в монотонное поначалу бурчание, но Константин уже твердо для себя решил, что с него хватит. Он повернулся, чтобы пойти к туннелю, видневшемуся за поворотом, как Цыренжап подскочил к нему и резко потянул за рукав: Сам-то понял, что сказал? Ама Ноен шибко обидится!

Отомстить может, злую шутку сыграть! Пришлет он злого духа, и эжен навсегда заберет себе твою душу! Это очень могучий бог, третий сын великого тэнгэри! Тэнгэри Хухэ отправил сюда его, чтобы он охранял эти места. Он хозяин этой земли!

Душа твоя покинула тебя! Ты хотел себя убить, да? Ты напугал этим свою душу! Она теперь не может вернуться и терзает тебя! Любая блуждающая душа теперь может прийти к тебе, а твою может забрать кто-то другой, такой же золгуй, несчастный, как и ты! Вы пришли на эти земли, привели своего бога, но духи все равно здесь! Они могут тебе помочь! Он буквально заставил Ермакова отхлебнуть из фляжки мутно-белой жидкости с молочно-кислым привкусом, крепостью приближающейся к водке.

наталья щегловская бердичев знакомства

Константина чуть не вырвало, но он сдержался. Расплывшись в улыбке, он уселся рядом и пристально взглянул на Ермакова.

Буду звать богов огня и неба. Они найдут твою душу, крепко-крепко ее схватят, а я скажу тебе, как ее поймать и получить обратно! Бурят скрипуче рассмеялся, обнажая желтые зубы: Она там, где твои мысли! Она и далеко, и близко! Ты и там, и. Я сейчас брызгать. Ты сиди и думай, хорошо думай. Молись своему богу, если хочешь, чтобы он помог. Только не зови никого и не называй себя, а то шибко худо будет! Он заставил Ермакова выпить еще тарасуна. Вылил в огонь какую-то темную жидкость из выуженной из недр халата баклаги, отчего повалил густой едкий дым.

Ермаков закашлялся, его и так мутило от пойла, щедро влитого в него бурятом. Внезапно у него завертелось, закружилось перед глазами. Сквозь дым он увидел вместо лица Цыренжапа ухмыляющуюся жуткую морду. Костя проваливался в беспамятство. Жуткие вопли, свист, шум, вой, сливавшиеся в безумную какофонию звуков, отдавались в черепной коробке.

Он пытался вдохнуть, но воздух как будто исчез, и легкие захватывали пустоту. В голове взорвалось яркое солнце, в грудь кинжалом ударила обжигающая боль. Именно паровозов, а не каких-то там локомотивов, тепловозов, электровозов и прочих там дрезин.

А старший мамин брат, которого в депо все работяги уважительно звали дядя Коля, только смеялся над его детскими страхами и иной раз просил своих друзей-машинистов пускать пар, когда он с мальцом проходил мимо.

Те и пускали, да еще гудок тянули, добавляя пацану жути. Вот и сейчас гудок и свист пара раздались внезапно, по детскую душу. Мамочка… Константин Ермаков с трудом вырвался из объятий сна, удрал от давнего детского кошмара. Сел и крепко потер ладонью. И тут же все вспомнил — утром они с Серегой подрядились на ремонтный мотовоз и после полудня уже были у заветной для него цели. Топчан под ним ходуном ходит, или он сам так качается? И поэтому Ермаков с трудом осознал, что сидит не на кровати, а, скорее, на откидной жесткой полке, а качается — потому что снова оказался в поезде, ведь перестук колес ни с чем не спутаешь.

Опять гудок паровоза и свист выпускаемого пара заставили сжаться его сердце. Одной минуты не прошло, как вагон с железным лязгом остановился. Где-то рядом взвыл гудок, и Ермаков припомнил, что днем видел в Култуке самый настоящий паровоз, и здраво решил, что это именно он сейчас ночью куролесит.

Век-то назад там еще, может быть, и неплохо было, но потом… Он зажмурился, и перед глазами понеслись, как кадры из фильма, события и людские судьбы. Белые, красные, снова белые и снова красные. Тысячи и тысячи погибших… …Тогда, отступая вдоль нитки Транссиба, белые отчаянно дрались за осколки рушащейся, как колосс на глиняных ногах, Российской империи, тщетно пытаясь удержать утекающую как песок сквозь пальцы власть. Красные паровым катком шли на Восток, сметая, как огонь сухую траву, очаги жалкого сопротивления… Вагон снова дернуло, и он открыл глаза: Опять, наверное, нажрался, падла!

И Цырен куда-то запропастился! Чует, видать, что я ему шею сверну за такое лечение! Ермаков огляделся в поисках своей трости. Поезд потряхивало, он со скрипом набирал ход. Она была согнута в колене… Согнута! Хотя этого не могло быть по определению, там ведь железная пластина вставлена. И пальчики теплые, шевелятся по малейшему желанию. Ну Цырен, ну… шаманский сын! Ермаков, чтобы удостовериться, не сон ли это, крепко ущипнул себя за ту самую ногу — и тут же от боли заскрежетал зубами.

Какая к черту галлюцинация, какой сон?! От такой нешуточной боли впору было во все горло вопить, котов-полуночников с крыш диким криком согнать. От такой новости мучительно захотелось курить, и он стал охлопывать карманы в поисках сигаретной пачки. Однако в брюках оказалось пусто, а в нательной рубахе и кто же ее на него одел, всегда же в тельняшке ходил карманов не имелось по определению.

Но тут свет луны упал на столик, и он разглядел искомое — раскрытую пачку папирос, коробок спичек и какую-то плоскую консервную банку без крышки, набитую окурками. Ермаков всей пятерней почесал затылок — когда же он успел столько накурить, и почему проводник на такое вопиющее нарушение не среагировал? И тут же нашел ответ — так он же не на пассажирском едет, а на ремонтном. Вагон старый, еще довоенный — в детстве он на таких бывал с дядей, в депо для ремонтников стояли.

И, как он помнил, такой старенький вагончик был прицеплен в хвосте. С Сергеем они садились в первый по ходу движения, повидавший виды зеленый плацкарт, обычно и используемый в ремонтных поездах для перевозки бригад. А это означает только одно — по непонятным причинам его перенесли из одного вагона в. Не успел Ермаков обдумать эту мысль, как поезд сбавил ход, остановился, свистнул, пыхнул и лениво затрухал в обратном направлении, вильнув всем железным телом на стрелке.

Поезд словно послушался, чихнул паром, дернулся в последний раз и замер. Он почесал переносицу, еще не до конца веря в случившееся, осторожно разогнул, согнул и снова разогнул вновь обретенное сокровище. Привычный табачок, пусть и немного крепковатый, утешил душу от потрясения чудесно исцеленной ноги: Надо будет поблагодарить бурята.

Молодец, ничего не скажешь! Зря только обидел его своим недоверием. Он же понимает, что я не со зла. Серега вон вообще считает, что я уже давно тронулся! Так что с дурака взятки гладки! Тем более с такого, как я! По моим шрамам и заплаткам военную историю России последних лет пятнадцати можно спокойно изучать… …Начал он свой боевой путь в восьмидесятом с Афгана командиром отделения крылатой пехоты.

На сверхсрочную не остался, по направлению попал в Рязанское училище ВДВ. Отбухав пять лет берцами по плацу, снова вернулся в Афган свежеиспеченным лейтенантом, командиром взвода.

Пока его БМД грохотал гусеницами по мосту через Пяндж, стонавшему под тяжестью нескончаемых колонн выводимой в Союз техники, гвардии капитан Ермаков, к тому времени уже счастливый обладатель трех орденов, думал о том, что война для него, наконец, закончилась. Но не тут-то было! Свою последнюю войну он запомнил особенно хорошо. Почти три года тому назад он, командир десантно-штурмового батальона, к тому времени уже гвардии майор, при втором штурме Грозного подорвался с БМД на фугасе, а затем получил в борт две гранаты РПГ.

Троих парней сразу всмятку, потом с брони в цинки лопатками соскребали, еще трое почти полностью сгорели, а ему осколков досталось по самое не могу, потом, как вылез, ногу искалечило пулей и обожгло пламенем на совесть, да полгода еще плохо слышал. И выбросили майора на пенсию, накинув на прощание инвалидность и звание подполковника в качестве десерта.

Сколько раз в машине горел! Своих я просто так на пушечное мясо не давал, нет на моей совести бесполезных смертей солдатских! Ну, для вояки типа меня простой поезд не подойдет! Уж если шашкой махать, то с бронепоезда!

наталья щегловская бердичев знакомства

Образ бронепоезда вернул его к заветным мыслям. Ведь именно на этих рельсах Кругобайкалки когда-то гулко стучали колесные диски бронепоездов, на всех парах шедших из далекого Забайкалья на спасение адмирала Колчака и остатков российской государственности.

Их пушки могли повернуть историю вспять, но поражение под Иркутском поставило крест на той отчаянной попытке… Сквозь заледенелое вагонное оконце падал лунный свет, еле освещая его ночное пристанище. Напротив его полки находился короткий топчан, рядом с ним встроенный шкаф, дверь в купе была не сдвижная, а открывающаяся на петлях.

Отбросив воспоминания в сторону, он в очередной раз привычно смял зубами картонный мундштук папиросы, чиркнул толстой спичкой, зажмурив глаза от вспышки, и с наслаждением закурил. Загасив очередную папиросу, Ермаков ощутил холод — не май месяц, да и вагон, судя по всему, подостыл. Видимо, титан на ночь решили не топить, вот и холодно. Он разглядел на полу купе шинель, по всей видимости, именно ею он ночью и укрывался, лежа на грязноватом тонком тюфячке, иначе все ребра отдавил бы на деревянной полке.

Костя поднял с пола шинель и привычно накинул ее на плечи, рукой пройдясь по погонам. Странно… В армии подобного чина. Я же казачка видел на сортировке. Далеко, правда, стоял, папаху серую только и разглядел. Видать, его это шинель, а он, стало быть, есаул, раз погон пустой. Меня Серега, видимо, вместе с ним в купе и определил.

А сам наверняка с железнодорожниками водочку попивает. Странная это была какая-то шинель. И пуговицы странные, край обрезанный, и не такие гладкие, как привыкли пальцы. Кем же он в их казачьем воинстве приходится? Ну, ничего, вернется, познакомимся! Но где же он ночью-то ходит? Вопрос был обращен в пустоту, да и ответа на него он не ждал, а потянулся за очередной папиросой, чтоб с перекуром помыслить о том целительном скальнике.

Вроде все и ладно складывалось, но не давало покоя, где-то в подкорке крутилось жуткое видение давешнего дня: Не морда, а сущий демон, как бишь он там его назвал? Он попытался напрячься, чтобы вспомнить детали прошедшего дня, но ничего не получалось. Память словно была окутана липкой сетью, которую не удавалось пробить даже методом глубокого погружения. Использовать другие, более хитрые приемчики, кои были вложены в его мозг и подсознание во время прохождения одного очень полезного спецкурса лет десять назад, он не стал, и на это был свой резон.

Толку все равно никакого от них не было, разве что в киллеры податься! Молодой, честолюбивый капитан Ермаков, орденоносец, получивший обкатку в бою, имеющий прекрасные знания японского языка и культуры, естественно, не мог не заинтересовать определенные армейские структуры. Константина некоторое время спустя выдернули со ставшего уже родным места командира роты и направили на обучение в Общевойсковую академию имени Фрунзе. Дальнейшее назначение на должность командира разведывательного батальона десантно-штурмовой бригады, расквартированной в подозрительной близости от границы вероятного противника, не заставило себя ждать.

А потому для него не стал неожиданностью пришедший вскоре вызов на курсы повышения квалификации армейских топографов. Признаться, он чего-то подобного и ожидал. Конечно же, под этой топографической бутафорией скрывалась подготовка в спеццентре ГРУ. Там за каких-то шесть месяцев он хорошо поднатаскался в диверсионном ремесле, а заодно укрепил второй базовый язык, благо вероятных противников хватало.

Те, кто был врагами, стали друзьями, армия развалилась, далеко идущие планы полетели к чертям. Горькие плоды всех этих перипетий он и пожинал последние долгие два года… …Но теперь он уже не был инвалидом: И Костя решился и встал. Нога была послушна, крепка и все-все ощущала.

И холод, и мусор под ступней, и радость бытия. Так во сне не раз было — он видел себя прежним, снова бегал, дрался, надевал на нее прыжковые ботинки и с парашютом из самолета вываливался. А утром просыпался, горько смотрел на изуродованное колено и приставленную к кровати тросточку, и только зубы сжимал. Нет, он уже не лил слезы, не жалел себя — перегорело все внутри, душу всю выжгло. Но тяжесть никуда не делась, осталась… И только сейчас Ермаков углядел над изголовьем ременную амуницию с кобурой и висящую шашку с темляком.

Руки сами потянулись, ведь с Чечни оружия в руках не держал. Драгунка офицерского образца, крепления для штыка на ножнах нет, как и самого штыка, разумеется, темляк георгиевский, а в навершии рукояти Ермаков разглядел маленький белый крестик. И устыдился мысли — каким же подлецом и циником надо быть, чтоб офицерской храбростью и честью торговать.

И в вагон этот наверняка он сам меня определил, вояка матерый. А рыбак рыбака видит издалека. Но шашка хороша, жаль только — не казачья.

Бережно повесив драгунку обратно на крючок, Ермаков снял с него ремень с неожиданно тяжелой кобурой. Отстегнул ремешок клапана и вытащил тускло блеснувший в лунном свете вороненый револьвер. Ну и казачок, ведь не огурец прячет для закуси, а офицерский наган-самовзвод. Ну-ка, отворись, ну-ка… К великому удивлению Ермакова, барабан револьвера был снаряжен боевыми патронами — вытащенные из гнезд, они рассыпались по столику близнятами.

А потом с не меньшим сожалением повесил обратно на стену. Медленно присел на топчан, достал из коробки очередную папиросу и закурил, выдыхая табачный дым через ноздри.

С кем же это он ратиться будет? Ментов не боится, а мне, видать, доверяет, раз на стенку свое оружие повесил. Докурив папиросу, Ермаков стал тушить окурок в банке и зацепил край пальцем.

Банка тут же встала на ребро и опрокинула все свое содержимое на стол. На безымянном пальце правой руки было золотое кольцо, похожее на обручальное. Набитостей костяшек нет, след от ожога напрочь отсутствует, исчез шрам на запястье. Костя вскочил и заметался по купе, рванул дверь шкафа — так и есть, на внутренней стороне было зеркало.

Ермаков запалил спичку и пристально вгляделся в свое отражение. Волевое незнакомое лицо с черными усами, почти ровесник, ну, может, лет на пять младше, выразительные. И шрама, что уродовал всю его щеку, у зеркального отображения не. Он оказался в чужой шкуре… Иркутск Маленькая комнатка во флигельке почерневшего от времени дома, что среди множества таких же похожих стоял на Луговой улице, неподалеку от сорванного ледоходом понтонного моста через своенравную красавицу Ангару, была тускло освещена единственной керосиновой лампой.

Неумелая рука слишком выдвинула фитиль, и язычки пламени коптили стекло лампы, да и запах керосина чуть явственно держался в воздухе. Но то была обыденность — электричество подавали с перебоями, а два последних дня все частные дома вообще отключили, и лишь военные и правительственные учреждения еще освещались тусклым электрическим светом. Они сидели на стульях и тихо, очень тихо беседовали, время от времени переходя на шепот. И было от чего — в настоящий момент деятельностью этих господ сильно интересовалась контрразведка генерала Сычева, военного коменданта города, вот только оставались они для нее пока что неизвестными.

А сейчас между ними шел весьма примечательный разговор. Выступление полка в Глазково и двух батальонов местной бригады начнется в четыре часа пополудни. Солдаты распропагандированы и лояльных к режиму офицеров арестуют сразу, это четко проработано. В Глазково буду лично. Боюсь, что капитан Решетин не справится с этим делом, ему бы свой отряд особого назначения вывести. А что с милицией? И милиция, и отряд Решетина указания от него вчера получили.

Они давно готовы к выступлению. К тому же в Знаменском сформирована рабочая дружина в пять сотен человек. Тогда завтра, вернее уже сегодня, нас ждет победа. В наши руки перейдут склады в Военном городке и на Батарейной.

наталья щегловская бердичев знакомства

А это позволит снабдить всем необходимым Народно-революционную армию и дожать колчаковцев в Иркутске. И сколько там нужного? И еще на тридцать тысяч солдат зимней одежды — полушубков, шинелей, тулупов и прочего. Кроме того, масса продовольствия, одного сахара 20 тысяч пудов, мука, сукно, обувь. В этом нет необходимости. По соглашению Политцентр безвозмездно предоставит чехословацким войскам все необходимое и договорится с черемховскими шахтерами о бесперебойной поставке угля для их эшелонов.

Там всего очень много, нашим войскам надолго хватит. А раздетые и невооруженные солдаты воевать не могут и очень восприимчивы к нашим агитаторам, очень!

Продажа квартир

Демидов сообщил мне, что ему удалось уговорить Митрополита Евлогия припомнить все свои автобиографические рассказы, чтобы составить из них книгу, и просил меня, от имени Владыки, обдумать, не согласна ли я изложить их в форме последовательного повествования. Это задание показалось мне немного сложным, но все же выполнимым. Осуществление его зависело от того, сумею ли я, не пользуясь стенографией, передать не только содержание рассказов Митрополита, изложив их от первого лица, но и запечатлеть его тихую, спокойную и художественно — образную речь, разнообразные оттенки мыслей, тонкую простоту и глубокую правдивость его повествовательного дара.

Помню, в ближайший понедельник после беседы с И. Демидовым в назначенный мне час я приехала к Митрополиту. Исключения составляли летние каникулы, поездки Митрополита по епархии и какие-нибудь непредвиденные препятствия. С первых же встреч был выработан порядок занятий. К каждому понедельнику у Владыки в записной книжке уже был готов краткий план очередных рассказов.

Живая память Владыки и подлинный талант художественного изображения ярко и легко воссоздавали прошлое, а светлый разум умел вдумчиво и глубоко смысл пережитого изъяснять. Красноречиво — связными его рассказы не были, но, даже немного разрозненные, они давали превосходный материал для последовательного изложения. После понедельника я вручала Владыке мой текст для просмотра и утверждения.

Иногда он добавлял к нему то, что сказать забыл или что я случайно пропустила; вносил более точные детали, а иногда, наоборот, опускал какие-нибудь подробности, считая их лишними.

Когда по ходу автобиографии Митрополит дошел до своей государственной и церковно-административной деятельности, он счел необходимым пользоваться некоторыми историческими и архивными источниками. При описании возникновения в эмиграции храмов и приходов он затребовал из архивов Епархиального управления все необходимые документы и уже по ним подготовлял свои рассказы. К этому отделу Митрополит относился с живейшим вниманием и старался не забыть ни одной церкви, ни одной церковной общины… Возникновение множества церквей и приходов в своей Западноевропейской епархии он считал верным признаком религиозного воодушевления, проявлением соборных усилий русских людей в рассеянии сохранить свое драгоценнейшее достояние — Православную Церковь.

Существованию храма — прихода имени Преподобного Сергия и Богословскому Институту, их сочетанию, их духовным взаимоотношениям он придавал огромное значение — видел в них средоточие религиозного просвещения и православной богословской науки в эмиграции, светильник Православия, который удалось возжечь на чужбине среди инославного мира.

Последовательная работа над воспоминаниями окончилась весной года. Заключительным важным событием была Эдинбургская конференция христианских церквей в августе года. За два последующих года — текст удалось дополнить еще некоторыми данными преимущественно из области церковно — приходского строительства и Экуменического движения.

Ни мировая война, ни германская оккупация, ни последующие политические и церковные события никакого следа в воспоминаниях не оставили. В этот последний период жизни Митрополит ничего записывать не. В году он уже считал труд оконченным, и тогда был поднят вопрос о заключительной главе. Мне казалось, что его долгая жизнь, преисполненная самоотверженного служения Церкви, столь исключительная по обилию событий, встреч, наблюдений, давала ему на это право… Владыка ответил уклончиво: При святом крещении я был назван Василием.

Отец мой, Семен Иванович Георгиевский, был сельский священник. По натуре веселый, жизнерадостный, общительный, он имел душу добрую, кроткую и поэтическую, любил пение, музыку, стихи… нередко цитировал отрывки из допушкинских поэтов. Когда на душе у него бывало тяжело, он своих переживаний на людях не выявлял, умел их прятать, хотя характера был экспансивного и легко раздражался. По-своему развитой и в общении приятный, он пользовался расположением окрестных помещиков, и его приглашали в помещичьи семьи обучать детей.

С течением времени он несколько свою жизнерадостность утратил — тяжесть жизни, нужда его пришибли, но порывы ее остались до конца дней. Зато в практических делах он был легкомыслен, его нетрудно было обмануть, обсчитать: Я отца очень любил: Мать моя, Серафима Александровна, по природе своей была глубже отца, но болезненная, несколько нервная, она имела склонность к меланхолии, к подозрительности.

Сказалась, быть может, и тяжелая ее жизнь до замужества: Печать угнетенности наложила на нее и смерть первых четырех детей, которые умерли в младенчестве: Потеряв четырех детей в течение восьми лет, она и меня считала обреченным: Как утопающий хватается за соломинку, так и она решила поехать со мною в Оптину Пустынь к старцу Амвросию, дабы с помощью его молитв вымолить мне жизнь.

Старец Амвросий был уже известен, а посещение оптинских старцев стало народным явлением. С нами поехала и наша няня, преданнейшая семье безродная старушка. Мне было тогда год и три месяца.

Пути от нас до Оптиной 62 версты. Смутно помню я это путешествие — остановку в Белёве, где на постоялом дворе Безчетвертного мы кормили лошадей: Так запечатлело мне сознание остановку на постоялом дворе-толчею в горнице, гармонику и постояльцев в городском, не крестьянском, платье. Скит Оптиной Пустыни, где проживал старец Амвросий, отстоял от монастыря в полутора верстах. Раскинулся он в сосновом бору, под навесом вековых сосен.

Женщин в скит не пускали, но хибарка, или келья, старца была построена в стене так, что она имела для них свой особый вход из бора.

великих любовников (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека!

В сенях толпилось всегда много женщин, среди них немало белёвских монашек, которые вызывали досаду остальных посетительниц своей привилегией стоять на церковных службах впереди и притязать на внеочередной прием. Моя мать вошла в приемное зальце. Амвросия одна, а няню со мной оставила в сенях. Старец ее благословил, молча повернулся и вышел. Мать моя стоит, ждет… Проходят десять, пятнадцать минут, — старца. А тут я еще поднял за дверью крик. Уйти без наставления не смеет, оставаться — сердце материнское надрывает крик… Она не вытерпела и приоткрыла дверь в сени.

Какие-то монашенки за меня вступились: Ничего не спросил, а, отвечая на затаенное душевное состояние матери, прямо сказал: Дал просфору, иконку, какую-то книжечку, благословил — и отпустил. Вернулась домой моя мать ликующая.

  • 100 великих любовников (fb2)
  • Вучичевич-Сибирский, Владимир Дмитриевич
  • Book: Попаданец на гражданской. Гексалогия

Верю и я, что молитвами старца дожил до преклонных лет.